Теперь она к нему и не приедет никогда, будет бояться. Бабка у него — настоящая прогульщица: где ей трудно, туда она не пойдет. Да и чем виновата перед ним бабушка? Трудно, наверное, на старости лет одной растить такого оболтуса. Мать отказалась, а бабушка не обязана. И так не отдавала до одиннадцати лет. Гоша слышал, как она говорила своей подруге Маргарите Терентьевне: «Замучилась я от такой жизни. Почему я выпиваю? А потому что надо снимать нервное напряжение, которое по-научному называется стресс». Все врала — стресс какой-то. Мало ли у кого стресс, не все же пьяницами становятся. А только прогульщики. Напьется, одуреет и про главные дела забудет.

Других-то бабушка судила строго. Себя — никогда.

Гоша не обижался на бабушку, когда она бывала пьяненькой. Он только одного терпеть не мог — когда она ругала маму. А бабушка все равно ругала, обзывала облезлой гусыней, размахивала кулачком: «Какое право она имеет бросить родного ребенка и забыть родную мать?» Чуть не каждый день бабушка повторяла эти вопросы, на которые не было ответов.

…За окном игровой летят кленовые листья, солнце просвечивает их насквозь. Здесь тоже люди живут. И на обычную школу очень похоже. И пожить здесь недолго совсем нестрашно. И мама никакая не гусыня. Она добрая, она заберет его отсюда. Совсем скоро.

Он думал обо всем сразу. О Стасике, друге, который остался там, в другой жизни. О маме, она представлялась ему красавицей, какой вовсе не была. О каком-то незнакомом Климове, о котором все говорили, не скрывая зависти.

Она тоже новенькая

Две девчонки влетели в игровую. Одна красивая с распущенными темными волосами и черными глазищами. А другая бледненькая, светленькая. Обе стали беззастенчиво разглядывать Гошу, а он смотрел в окно.

— В окно смотрит, — засмеялась красивая.

— Отстань от него, Ира, — заступилась бледная.

«Не кормят ее, что ли, — подумал Гоша, — совсем прозрачная».